Дьявольская свирель (Глава VI)

+36
в блоге Пони-писатели

[Приключения][Драма][Романтика]
Будучи влюбленным в прекрасную скрипачку Саннидей, робкий жеребец Блюм пытается завоевать ее сердце и научиться играть на свирели, чтобы попасть в Кантерлотский симфонический оркестр, однако это желание оказывается настолько сильным, что вскоре затмевает первоначальную цель и круто меняет его жизнь...

ЧитатьСанни объяснила Блюму все. Он до последнего не мог поверить, что все это произошло по вине Деймона. Его чудесное исцеление, превращение Флауэрс, мастерство игры на флейте — все казалось столь естественным, что не вызывало в нем никаких сомнений. Теперь он знал, почему Флауэрс разводила на чердаке этих кошек, которые ей так и не пригодились. Теперь он знал, почему умеет так хорошо играть. Прошла неделя с того дня, как его выписали из больницы, врачи в удивлении разводили копытами, утверждая, что это чудо. Значит, и к этому приложил копыто мистер Деймон… В один миг все оказалось ложью.

Блюм лежал на кровати и рассеянно ворочался, осознавая, что не он сам причина своих блестящих талантов, что одно слово наделило его нечаянно талантом, который он не заслужил. Он чувствовал обиду на себя. Ему казалось, что сейчас весь мир стал безрадостно холодным и только ждет момента, чтобы впиться в его сердце. Саннидей предлагала ему бежать, уехать из города, где мистер Деймон не сможет сделать с ним то, что сделал с Флауэрс: в Як-Якистан или Гриффинстоун. На худой конец он мог стать отшельником в землях драконов, поселиться в глухих пещерах к югу от Эпплузы или забраться на самый край земли — в Кристальную Империю.

Но Блюм чувствовал, что как бы далеко он не забрался, мистер Деймон придет за ним.

— Блюм, тебе пришел подарок, — Саннидей вошла в его комнату и бесцеремонно бросила два золотых билета на кровать. — Я бы могла их разорвать, как только получила, но что-то во мне екнуло: “Эй, Санни, будет гораздо лучше, если ты убедишь Блюма самому их разорвать”. Ну вот они. Давай, рви!

— Это билеты на Гала?

— “Это билеты на Гала?” — передразнила его Санни. — Да, на Гала. Заметь, Блюм, ДВА билета. Два билета на Гала.

Блюм понял намек: до концерта оставалась всего пара дней и достать такой билет сейчас было просто невозможно, не говоря уже о двух.

— Я не могу, Санни. Я не могу, просто не могу — я должен доказать себе, что способен сыграть и без помощи Деймона! Я выступлю!

— Окей, безголовый. Где твоя опера?

Блюм застенчиво собрал под собой нотные листки.

— Я еще не написал…

— Ты ЧЕГО? — возмутилась Санни. — Ты… ты знаешь, что некоторым их гребаной жизни не хватает написать такое произведение, а у тебя всего два дня осталось!

— Ах, Санни, я не могу начать. Каждую ночь он приходит ко мне и просит. Мистер Деймон — я видел. Я не помешался, Санни! Он заказал мне оперу и я чувствую, что должен ее написать, но не могу писать, зная, что все, чего коснется мое копыто будет не моим! Я слышу эту музыку в своей голове. Она… она уродует меня, Санни.

Кобылка хмуро стащила его одеяло.

— Я вытащила тебя с того света не для того, чтобы ты снова туда загремел! Еще не поздно свалить, Блюм. Я не знаю, как мы будем жить дальше, возможно, перейдем на подножный корм или даже переквалифицируемся в каннибалов, но я не допущу, чтобы он сделал с тобой то же, что и с Флауэрс. Сегодня я даю последний концерт в этом сезоне и мы уезжаем, нравится тебе это или нет!

— Я не убегу от своей судьбы, — сказал он мрачно и встал с кровати. — Что толку? Думаешь, мистер Деймон не найдет нас на другом конце земли? Нет, я чувствую, что он хочет меня испытать, Санни. Он хочет проверить, угасло ли во мне все, что я любил. И этого становится все меньше, Санни! Мир становится будто холоднее — все кругом лишь мрак. Одна ты у меня осталась — ты единственное, что радует меня. В иных обстоятельствах я бы тебя горячо поцеловал, но сейчас уже ничто не бередит мое сердце. Я перестал чувствовать…

Блюм задумчиво подошел к зеркалу в прихожей и посмотрел на себя:

— Я не вижу свое отражение — лишь черное, матовое стекло. Оно пугает. Санни, ты видишь меня, подойди поближе.

Кобылка встала позади Блюма и посмотрела в их отражения.

— Я вижу тебя, Блюм. Но знаешь, после всего что с нами произошло я тебе верю. Может быть, Деймон действительно могучий черный маг. Немногие единороги способны на такое колдовство.

— Я хочу закончить это, Санни. Если Деймон хочет, пусть будет так — я напишу! И посвящу ее тебе.

В короткой улыбке Санни читалась вся смесь скрытого горя и обреченности момента.

— А что он сделает с тобой потом?

Блюм робко сглотнул, смотря в черную пустоту зеркала.

— Он… не говорил: мы общались только в мыслях. Я слышал от него, что мне надо будет “произвести впечатление на Принцесс”.

— Само собой, — кисло проговорила Санни. — Главные критики Гала — они.

— С тобой мне спокойнее, Санни. Ты не заходила ко мне так долго… Я знаю — это не только из-за концертов. Ты боялась, что я стану диким зверем и наброшусь на тебя, как Флауэрс. Но теперь ты здесь и ты убедилась, что я не монстр. Давай я исполню ее для тебя?

— Чего?

— Оперу.

— Но ты же говорил, что ее не написал!

Блюм нервозно потрогал себя копытом за висок.

— Все здесь! Все кипит у меня в голове, — с какой-то болезненной радостью признался он и с восторгом прыгнул на кровать за нотные листки.

Саннидей присвистнула и требовательным взглядом обвела комнату, ища что-то.

— Я надеюсь, Химера с тобой?

Сразу после того, как Блюма выпустили из больницы, Санни поймала ту самую кошку, которую принесла ему в палату. Черная смутьянка оказалась проворной чертовкой и забралась в больничную кухню. Кобылка подумала, что раз в прошлый раз мистер Деймон побоялся иметь с ней дело, то лучше будет оставить ее с Блюмом и на будущее. Ловить кошаков по чердакам ей не особо хотелось, и поэтому она решила, что будет лучше использовать проверенный инструмент в спорах с нечистой силой. Имя ей она дала по тому количеству съеденного, что она успела слопать на кухне, так как потом призналась Блюму, что ни одна кошка на свете не способна жрать так, как эта мифическая тварь.

— Да, вот же она, — жеребец кивнул на подоконник, где лениво развалилась огромная черная кошка.

Убедившись, что опасности для нее действительно нет, Санни вышла и вернулась со своей скрипкой. Отняв у Блюма листы, она села за столик у изголовья кровати и обмакнула перо в чернила.

— Так у тебя будет меньше соблазнов слушать свои голоса в голове, — объяснила она. — Ну, давай.

— Начнем с ля-минор… — сказал Блюм, привставая на подушках и вдруг задумался. Лицо его вспотело, словно от перенапряжения.

— Ля-минор? Первая часть? — переспросила Санни.

— Ля-минор, — кивнул Блюм, крепко зажмурив глаза. Копытами он впился в кровать, его ноги дрожали от напряжения, словно его что-то тянуло вверх, а он хотел остаться на земле. — Начнем с вокала… Вступают басы: вторая доля первого такта.

— Какой ритм?

— Обычный, вторая доля первого такта. С “ля”: “Солнце неба, я вернулся”. “Я вернулся” — второй такт, вторая доля. Вторая доля, третий такт с “ми”: “Я вернулся-обернулся”. Пауза. “Я влюбился и очнулся”, “Края ада прикоснулся...” Готово?

— Не так быстро, Блюм, — проворчала Санни, орудуя пером.

— Готово?

— Эх… да.

— Покажи!

Блюм с жадностью схватил протянутые листки и пробежал по ним глазами, одобрительно кивая.

— Да-да, хорошо… Хорошо.

— С тобой все в порядке?

— Нет, — виновато сказал Блюм, возвращая ей листки. — Я чувствую, что должен признаться: я пожелал свой талант, потому что завидовал тебе. Я знал, что пока не стану таким же великим музыкантом как ты, ты и взглядом на меня не посмотришь.

Блюм бессильно упал на подушки.

— Ты вольна меня обвинять Санни. Я люблю тебя и завидую тебе. И порой не могу определить, какого чувства во мне больше. Ты мне нравишься и в то же время я тебя ненавижу. Мне страшно об этом сказать, но я ненавижу… Ненавижу оставаться маленьким пони, не хочу весь остаток жизни прожить как обычный, ничего не значащий пегас. Прости, Санни, не знаю, почему сказал это. Прости меня. Прости!

Жеребец больно ударил себя по лицу и уткнулся в подушку.

— Не надо извинений, Блюм. Я не люблю драмы, — сказала Санни с нарочитым холодом, а потом съязвила. — Великие пони превозмогают боль, а не идут у нее на поводу. Будь сильнее. просто признай, что выше моего ты не прыгнешь.

Блюм вскочил с кровати и взял скрипку Санни, которую та оставила на столике.

— Эй, положи на место! — крикнула кобылка, мгновенно вскочив из-за стола и надвигаясь на него.

— Нет, Санни, — с напряжением сказал Блюм, судорожно кивая. — Я докажу тебе, что могу прыгнуть выше.

— Ты флейтист, дурень! Думаешь, так просто взять и…

Дальше Санни не договорила, потому что Блюм начал играть на ее скрипке. Едва смычок коснулся струн, он как заведенный заиграл мотив, который только что она писала на бумаге. Блюм играл первую часть превосходно, но вторую… просто божественно. Санни осела на кровать и не могла набрать воздуха в грудь.

— Тебе понравилось?

— Это было… прекрасно. Это было больше, чем прекрасно.

— Теперь четвертая доля, четвертый такт с “до”, — улыбнулся Блюм, запрыгивая на стол.

Санни раскрыла глаза от удивления и чуть не сломала перо зубами, мокая его в чернильницу.

— “Я вернулся”. Пауза. Второй такт четвертая доля с “ре”: “Ад проснулся”. Вторая доля, четвертый такт с “фа”: “И ко мне он потянулся”, “И ко мне он потянулся”. Теперь оркестр: вступают фагот и тромбоны с басами — те же ноты и ритм. Фагот идет с тромбоном и тенорами.

— Не так быстро…

— Готово?

— Не так быстро!

Блюм опустил скрипку Санни. Пот струился по его лицу и серебрился при свете догоравшей желтой лампы. Кобылка недоуменно чесала затылок:

— Фагот, тенор, тромбон с чем?!

— С тенорамИ!

— В унисон? — удивилась кобылка.

— Конечно: инструменты вторят голосам, потом трубы, валторны. Трубы с “ре”…

— Я… я не понимаю! — отбросила перо Санни. — Это кажется слишком… взвинченным что ли?

— Нет, послушай меня… Послушай! Просто слушай…

Блюм взял последние ноты своей флейтой, повторяя тромбон. Санни ощутила, как будто что-то жесткое и давящее разом на нее опрокинулось и сдавило горло, а потом так же легко растворилось в воздухе, даря легкость и радость.

— Ты гений, — констатировала Санни, бессмысленно уставив глаза в потолок. — Ты хренов гений!

Ноты сложились в одну яркую, фееричную, готовую тотчас взорваться бомбу, где каждый механизм, каждый провод должен был оказать в свой час эффект на слушателя. В один миг Санни пришло это осознание. Яркое, захватывающее, убийственное действо предстало перед ней как в тот раз, когда она видела Пати на сцене. И как тогда, сжираемая языками демонического огня, актриса умирала на сцене, она почувствовала такой же накал mortale, такую же экспрессию и экзальтацию, как если бы сама была охвачена дьяволом и желала продать ему свою бессмертную душу.

Оторвавшись наконец от письма, кобылка с неожиданностью осознала, что уже глубокая ночь, а Блюм полулежит на столике, вяло диктуя ей сквозь сон ноты. Жеребец был весь взмылен и серебрился при свете Луны.

— И это все? — с долей разочарования спросила Санни. Несмотря на то, что она была дико вымотана письмом, ей необъяснимо хотелось продолжать. Ноты стали для нее как яд, которым она хотела отравиться.

— Нет, нет… — улыбнулся Блюм, приоткрывая опухшие веки. — Теперь главное: струнный унисон — легато с “до”, вот так…

И Санни услышала целый хор струнных инструментов в своей голове. Казалось, они углубляют сам звук и пробиваются в каждый угол ее черепа, охватывая все кругом. Это было прекрасно настолько, что когда звук кончился, она испытала грусть такой силы, что чуть не заплакала. Ее словно выкинули из Королевской оперы на необитаемый остров, в мир обыденных и вульгарных звуков, в плоские тона и полутона, в безрадостный мир без красок и контрастов, без хора, акапеллы, легато, унисона звука и чувств. Она даже поперхнулась. А когда пришла в себя увидела, что записала все ноты на одном дыхании.

— Чудесно… — За неимением платка, Санни вытерла пот со лба простыней.

— Да… А теперь Voc Aime: сотто воче.

Санни была так возбуждена, что не поняла ни единого слова и только глупо уставилась на Блюма, рассеянно улыбаясь.

— Сотто воче — пиши… “Сотто воче” — вполголоса. Фортиссимо, до-мажор. Сопрано и альты вместе — альты с “до”. Сопрано выше, — не обращал на нее внимания Блюм.

— Сопрано с “фа” во втором голосе? А под голосами скрипки? Блюм?

Ответа не последовало. Жеребец спал на столе, водя перед собой передним копытом, словно дирижируя оркестром. Губами он напевал какую-то арию. Санни с трудом разогнулась от письма и обернулась: за ней была уже гора нотных листов, материала из которых хватило бы не на одну оперу. За одну ночь Блюм выдал ей то, что ни один композитор порой не выдавал за всю жизнь.

Перед ней лежал навзничь, как на алтарном камне, новый Игогоан Бах, новый Поньцарт, новый Ржагнер. Все они вместе и даже больше, не поразили ее музыкальный слух настолько, как это сделал Блюм.

— Ты слышишь меня, Блюм? — вполголоса прошептала Санни. — Если даже не слышишь, то я все равно должна это сказать… То что ты написал, оно божественно. Оно не просто божественно — оно выше. Блюм, я слушала много концертов, но то, что ты только что написал это… это выражение абсолютной красоты. Оно совершенно понимаешь? Оно абсолютно совершенно…

Санни уронила нотную тетрадь и листы свободно разъехались по полу.

— И это я тебе завидую… Блюм? Я не люблю громких фраз, ты знаешь меня. Но чтобы выразить все мои переживания сейчас мало даже громких фраз. Ты — Бог. И ты наверное даже выше Бога. Я будто птица в клетке, вдохнувшая свежий воздух. Я будто мышь под гипнозом удава.

— Ты веришь, Санни? Веришь, что музыка способна убить душу? — прошептал он своими засохшими губами.

— Пусть убивает, Блюм. Ради этого может, только и стоит убивать душу.

— А в Тартар веришь, Санни? Веришь в вечное пламя, что в каждом из нас?

Санни прикоснулась губами к его лбу, ожидая почувствовать жар, но Блюм был холоден как лед.

— Нет, — категорично сказала она. — Это сказка для маленьких жеребят. Ничто нас не ждет по ту сторону земного чувства. Только Тьма.

— Неужели все так просто? — рассеянно улыбнулся Блюм. — Просто смерть героя… Точно! Смерть героя — сопрано с “фа” во втором голосе. Вторая доля, четвертый такт с “до”! — Блюм вскочил со стола будто восстал из мертвых. — Мы закончили!

Приобняв Санни, жеребец с радостью подпрыгнул на месте и собственнокопытно добавил последние ноты. Листы были на полу и поэтому заканчивал он это дело уже лежа. Расплывшись в улыбке он кое-как добрел до кровати и рухнул на нее вместе с Санни.

— Тебе понравилось?

— Как ты можешь еще спрашивать? — обиделась Санни, утирая слезу со щеки. — Как можно оценивать то, что совершенно?

— Я бы не справился без тебя, — признался он. — Сегодня мне писалось так легко — я целыми днями не притрагивался к перу и вот, когда ты пришла из меня полилось. Я будт-

— Просто заткнись Блюм!

Санни повернула его и поцеловала в губы, зажмурившись. Кобылка не почувствовала с его стороны никакого сопротивления и схватила за гриву, притянув к себе. Когда наконец, их языки разомкнулись, жеребец тяжело выдохнул:

— Я знаю, что должен чувствовать что-то, но нет, Санни, — обреченно сказал он. — Я не чувствую ни тепла твоего тела, ни волнения поцелуя. На губах лишь привкус тлена, а в голове…

— Я поняла, поэт, заткнись! — перебила она. — Просто сделай вид, что тебе приятно — ради такой музыки я готова любить тебя хоть какого.

— Я не могу остановиться, — безумно улыбнулся он. — Я хочу снова играть! Можно я возьму твою скрипку? Можно: Всего на минуту?

— С меня на эту ночь достаточно музыки, — вежливо отмахнулась кобылка, зная, что все равно не сможет отказать.

Саннидей чувствовала как слабость брала свое. К ней медленно пришло осознание, что она пропустила свой последний концерт в этом сезоне. Экипаж ждал ее внизу и должно быть, уже уехал. Впервые за свою долгую творческую жизнь Санни тянуло ко сну ночью. Так она еще не выматывалась ни за один концерт.

— Всего одну мелодию — она крутится у меня в голове! Это будет колыбельная, обещаю. Ты заснешь мгновенно.

— Ладно, — сказал язык Санни, в то время как она сама вяло разлеглась прямо поперек кровати и скинула ботинки на пол.

Ободренный Блюм, будто не испытывая ни малейшей усталости взял скрипку в копыта и заиграл мелодию, похожую на ту, что поют заклинатели змей кобрам, чтобы их успокоить. Химера спрыгнула с подоконника и недовольно шикнула на музыканта, который устраивал для нее ночной концерт. Глаза кошки горели ядовито-зеленым светом.

В то время Санни как завороженная не понимала, бодрствует она или уже спит. Звезды за окном казались ярче обычного, а темные лоскуты неба то скрывали их во мраке, то открывали, перемешивая созвездия и изобретая новую карту космоса. Казалось, сама Луна на небе спустилась ниже, чтобы услышать эти звуки. Впрочем, скоро Санни убедилась в том, что ей не казалось: За спиной Блюма, будто сотканная из теней, появилась собственной персоной принцесса Ночи. Испуганная кошка цапнула Санни за шиворот и скрылась за дверью, царапая паркет на бегу. Блюм перестал играть и удивленно обернулся.

— Принцесса Луна?

Царица снов расположилась на подоконнике. Полулежа, она наслаждалась его игрой, на ее губах застыла мечтательная улыбка. Обнаружив, что ее заметили, Луна застенчиво прикрыла свое лицо копытами.

— Нет-нет, не обращай свой взор на меня, о благородный миннезингер. Продолжай! Продолжай, ведь это так прекрасно…

— Ваше Высоч-чество, — Санни привстала на кровати и спешно поклонилась. В этот вечер она должна была давать концерт, а Луна — присутствовать на нем. Шеки кобылки залил алый стыд. — Простите что не дождались меня. Простите-простите, Ваше Высочество!

— Что? Ах да, концерт… Я даже не заметила, его отменили? Неважно! Я собиралась проникнуть в твой сон, смертная, и вдруг услыхала эти звуки. Скажи, как тебя зовут, о юноша?

— Б-блюм Глейсер, Ваше Высочество.

— А-а, не вы ли удостоите меня с сестрой чести выступать на Гала?

— Да, я даю оперу.

— Превосходно, — выдохнула Богиня. — Ну что же вы остановились? Играйте!

Оставшуюся часть ночи Санни не могла сомкнуть глаз, хоть до смерти устала. Блюм играл для самой Принцессы Луны на скрипке и флейте, поражая даже самое смелое воображение. Он играл со смычком в зубах, стоя на одном копыте, а потом на будто соткавшемся из мрака пианино, обернувшись, с закрытыми глазами. Глаза Луны со временем превращались из муреновых в синие, яркие глаза довольной кошки. Даже ее зрачок менял форму, изменяясь до кошачьего, сужаясь щелочкой так тонко, как у Химеры, когда ее долго-долго гладишь. Наконец, когда Блюм закончил, Принцесса удовлетворенно выгнула спину и как завороженная уставилась на него.

— О, вы достойны высшей похвалы, маэстро, — Луна крыльями обняла Блюма и чуть не скрыла его под ними целиком. — Я чувствую столько сил. Я чувствую, как все мои душевные тревоги падают ниц, о благодарю. Благодарю! Проси чего захочешь, мой прекрасный миннезингер!

— Я право, устал Ваше Высочество, — сказал Блюм, выпадая из объятий. — И вот, хандра опять ко мне вернулась. Я ничего не чувствую. Мой талант причиняет мне столько страданий. Мне больно после каждой ноты, после каждой мысли. И в то же время я не могу остановиться. Избавьте меня от этого проклятия, если можете!

— Не смей так говорить! — отпрянула Богиня. — Твой талант это благословение с небес. Его безнравственно уничтожать!

В ровном ряду зубов Принцессы затесалась пара клыков.

— Нет, это решительно абсурдственно, сударь. Я запрещаю вам страдать! Такой смертный как вы достоен большего! — Принцесса схватила оторопевшего жеребца и крепко прижала к себе. — Пойдем со мной! Я покажу тебя своей сестре и ты сыграешь для нас. Ради тебя я сделаю все на белом свете, ради этих звуков я готова уронить звезда и светила, заморозить океаны и свернуть горы.

— Я не согла-

— Решено!

Вспышка белого света рассеялась сонмом крупных теней. Санни в страхе очнулась на кровати Блюма. “Это был сон” — подумала она сперва, но обернувшись к окну обнаружила, что ставни открыты нараспашку, а Блюма нигде нет. В это день рассвет вставал очень поздно: перемешиваясь с утренней кровью зари, на небе еще долго красовалась полная белая Луна. Она ушла за горизонт только к обеду.

На Сторис
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5

1 комментарий

Буду рад вашим комментариям. Обещаю, отвечу всем.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.