Результатов: 30

ШАПИТО-БУРГЕР: ПЛИТА



Неповторимый оригинал

Роли дублировали:
Пенни ........................LucyNyuElf, vk.com/dark_cutie
Билли ........................MintMouse, vk.com/mintmousepresents
Тим ............................Amazingmax, vk.com/amazingmax
Клиент .......................Duchess.name

ШАПИТО-БУРГЕР: ЛОСЬ



Неповторимый оригинал

Роли дублировали:
Пенни ..................LucyNyuElf, vk.com/dark_cutie
Билли ..................MintMouse, vk.com/mintmousepresents
Тим .....................Amazingmax, vk.com/amazingmax
Радиоведущий… ДжоШизо, vk.com/joschizo

ШАПИТО-БУРГЕР: ПАЦАН



Неповторимый оригинал

Роли дублировали:
Пенни ....LucyNyuElf, vk.com/dark_cutie
Билли ....MintMouse, vk.com/mintmousepresents
Тим ........Amazingmax, vk.com/amazingmax
Клиент… Батя ОлдБоя

ШАПИТО-БУРГЕР: ЗОМБУРГЕР



Неповторимый оригинал

Роли дублировали:
Пенни .......LucyNyuElf
Билли .......MintMouse
Тим ...........Amazingmax
Цезарь ......Vladibear
Доктор .......Ed
Френсис ....Naked_Skull
Конрад ......Гусь Борис

ШАПИТО-БУРГЕР: ГРИМ



Неповторимый оригинал

Роли дублировали:
Пенни ........................LucyNyuElf, vk.com/dark_cutie
Билли ........................MintMouse, vk.com/mintmousepresents
Тим ............................Amazingmax, vk.com/amazingmax
Клиент .......................Duchess.name

ШАПИТО-БУРГЕР: ЭКСПО


Неповторимый оригинал


Роли дублировали:
Пенни: LucyNyuElf, vk.com/dark_cutie
Билли: MintMouse, vk.com/mintmousepresents
Тим: Amazingmax, vk.com/amazingmax
Чезаре: Vladibear, linktr.ee/vladibear
Доктор: Ed, vk.com/eayzatullin
Френсис: Naked_Skull, vk.com/naked_skull
Конрад: Гусь Борис, vk.com/gooselake
Маскот: ДжоШизо, vk.com/joschizo

ШАПИТО-БУРГЕР: РЮКЗАК


Неповторимый оригинал


Роли дублировали:
Пенни: LucyNyuElf, vk.com/dark_cutie
Билли: MintMouse, vk.com/mintmousepresents
Тим: Amazingmax, vk.com/amazingmax
Чезаре: Vladibear, linktr.ee/vladibear
Доктор: SilverTatsu, youtube.com/c/SilverTatsuCh
Френсис: Naked_Skull, vk.com/naked_skull
Конрад: Гусь Борис, vk.com/gooselake
Маскот: ДжоШизо, vk.com/joschizo

ШАПИТО-БУРГЕР: ЛЕКЦИЯ


Неповторимый оригинал


Роли дублировали:
Пенни: LucyNyuElf, vk.com/dark_cutie
Билли: MintMouse, vk.com/mintmousepresents
Тим: Amazingmax, vk.com/amazingmax
Чезаре: Vladibear, linktr.ee/vladibear
Доктор: SilverTatsu, youtube.com/c/SilverTatsuCh
Френсис: Naked_Skull, vk.com/naked_skull
Конрад: Гусь Борис, vk.com/gooselake
Лектор: Батя ОлдБоя

Это пони-русалки! ПОНИ-РУСАЛКИ!

+64
в блоге Блог им. LuKoska
Я муви ещё не смотрела, однако тема с русалками довольно сильно заинтересовала :__
А тут и вдохновение, и все-все-все…
В общем, я не смогла удержаться и… Воооот :'з
понито-папито-шапито

Цирк с конями

+45
в блоге Блог им. RN3AOC
На прошлогодний Найтмер Найт к нам приезжал выступать дрессированный
«Живое Поне» Фантик

А 5 ноября эти ребята притаскивают в шапито на Речном большую программу с большими зверями, и в том числе с моим любимым пегим лошадем Арамисом.


Буду думать, как успеть в один и тот же день и в цирк, и на Дерпфест.

Год "Азбуки безвкусия" = год вне фандома?



Как-то так незаметно минул год с первого выпуска «Азбуки безвкусия» — затеи, которую вполне можно назвать результатом существования Общественного Радио Табуна (помните ещё такое?). Формат определился довольно быстро: дайджест новостей медиакультуры, наши последние впечатления и зачитки фанфиков. Ну и гостевые, когда они есть. Вполне предсказуемо участниками нового подкаста стал костяк ведущих всё с того же ОРТ, но периодически гости наших эфиров оказываются ещё и в роли соведущих на трансляции — больше всего в этом плане преуспел ДжоШизо, хотя в данный момент у него хватает других дел.


Читать дальше →

Предатель

Выкладываю на ваше мнение новый свой относительно большой фик — повесть «Предатель». Сразу оговорюсь: в поисках своего сюжета, я снова решил попробовать для себя популярную и незнакомую тему: спасение Эквестрии от внешнего вторжения. Условия поставил для себя такие:
  1. ГГ не должен спасать целый город сам, как и не должен возглавить или же вдохновить это спасение — иначе получиться Мэрисья
  2. Mane 6 не должны всех победить и спасти — потому как банально.
Вот что у меня в итоге получилось:


Предатель

Юлия Галанина. "Зверинец"

Рассказ небольшой, так что расположу его здесь.
Юлия Галанина. ЗверинецВдоль стены осторожно пробиралось Умное Слово, поджав хвост и семеня мохнатыми лапками. Может быть, это была Квинтэссенция. А может, еще что — хвост-то оно поджало, а Мякиш и так был не очень силен в распознавании Умных Слов. Сюда они редко забредали, боялись.
Не зря боялись-то. Пацаны такое поймают, на хвост наступят — оно всеми своими ста ножками землю скребет, мяучит жалобно и ядом плюется. Только недалеко — все штаны оплюет, а обидчикам хоть бы хны. Ее яд только на культурных действует.
Интересно все-таки, что за Умное Слово в лачугу тетушки Пакли пожаловало? Сосед тетушки, мясник, хвалился, что умеет их читать и различит с первого взгляда, только Мякиш ему не верил: где бы это он научился? Таких грамотеев в их околотке не водилось: чтобы правильно знать культуру.
У них все по-простому, тетушка Пакля буквы даже не складывает — выметает с руганью за порог, если забегут. Как начнет метлой махать и материться — буквочки пулей улепетывают. Она сказала как-то Зяблику, когда в добром настроении была: они опасные, один вред. Мозги только забивают. Картинки куда как завлекательнее. А для букв школа есть, оплот культуры, пусть там и сидят, не высовываются.
Мякиш-то любил потихоньку буковками баловаться. На заднем дворе, пока никто не видит, наловить их полное ведро и слова лепить. Обыкновенные. «Каша» там или «небо». Или еще чего, что на глаза попадется. Слова получаются коротенькие, юркие, шмыг — и нету. Или снова на буквы распадутся, ежели неправильно слепил, и уже так, врассыпную, деру дают, как кто горох рассыпал. Главное, чтобы никто из пацанов не увидел: они любят похабными словами баловаться, налепят их криво-косо и ржут, по земле катаются. А Мякишу стыдно.
В школе так играть не получается. Там слова-то сушеные, в букварях на булавки пришпиленные. И буковки с мылом вымыты: от этого они не скачут, трепыхаются лишь по коробочкам. Играть ими неинтересно — слова совсем дохлые выходят, одно расстройство.
А чуть поживее слепишь: учителка засечет и — хрясь! — указкой по парте: некультурно. И пухлые щеки гневно дрожат. Нельзя ведь говорить «булок нажрался», нужно «отведал мучных изделий». Правда, это она в школе только культурная, после школы обычная, как все. Мякиш отродясь не видел, чтоб она мучных изделий отведывала: лопает пирожки, только за ушами трещит. Разве что жирные пальцы платком вытирает, не об одежду.
Мякиш поймал Умное Слово, по пушистой спинке погладил. Оно, видать, расчувствовалось, не стало ядом плеваться, свернулось устало спиралькой. По нему видно — дрожит, вот-вот на буквы распадется, из последних сил держится. А жаль — Умные Слова на дороге не валяются. Их так просто не слепишь, это тебе не «каша». И сами длинные, как колбаса, и буковок в них напихано редких, такие и не враз поймаешь.
Мякиш Слово под рубашку запихал, пустые ведра подхватил — и к колодцу за водой. Скоро тетушка Пакля должна вернуться — увидит, что вода в доме кончилась, метлой отходит за милую душу.
Она пошла узнать, не нужен ли кому мальчик на побегушках. Прекрасный мальчик, работящий и сообразительный. Мякиш надеялся, что такой понадобится булочнику: тогда не жизнь будет, а песня. Тетушка его мечтания на корню обрубала, говорила, высоко больно метит, хорошо, если такого дармоеда и лодыря сапожник смилостивится, возьмет в учение.
Вообще-то она хорошая, тетушка Пакля. Когда добрая. И трезвая.
Колодец на перекрестке улочек выкопан, к нему всегда очередь. Там площадь, удобно — и лошади могут попить, и прохожие. Мальчишки не чинятся, зачерпывают им из ведра. Прохожим, конечно, не лошадям. Для лошадей отдельная поилка.
Мякиш к колодцу бежит вприпрыжку, а сам примечает: толпа-то большая, все приятели здесь. Оно хорошо, да только Умное Слово жалко — не переживет оно встречи с этакой оравой. Они же его вмиг растреплют на буковки. А оно и так, несчастное, до сих пор трясется. Умным Словам в стае бегать хорошо, тогда они худо-бедно отплеваться могут, либо у образованных людей дома, где их любят. Поодиночке да еще в некультурном месте они быстро загибаются.
Надо бы Умное Слово в хорошие руки отдать. Оно видное, вон хвост какой богатый, и ног много.
Приметил Мякиш одного господина, что из лавки шел: красивый такой господин, сапоги крепкие, большие, выше колен. На руках перчатки, а в руках палочка с наконечником — стек называется. Заместо хлыста у некоторых. И шляпа. И усищи — во! Круче, чем у булочника, завиты. А главное, культурный: два ведра первосортных букв за ним мальчик из лавки несет, пыхтит.
Мякиш — к нему. Встал, дорогу загородил, смотрит снизу вверх широко распахнутыми глазами и требует:
— Дяденька, возьмите это! Она смирная!
Умное Слово из-за пазухи за хвост выудил, держит на весу и слегка трясет, чтобы шерстинки на хвосте дыбом встали. Слово лапочки свесило, пригорюнилось, как горжетка ношеная колышется.
Господин нахмурился:
— Это не она, а он. Не видишь разве, как оканчивается? Изм!
— Дяденька, возьмите! — умоляет Мякиш. — Пропадет ведь здесь, болезное. А мне домой надо, воды еще набрать.
— Да оно сдохло уже! — басит господин и Умное Слово палочкой своей по передней лапе — торк!
Слово лапочки поджало, голову подняло и зашипело. Мякиш пустое ведро выпустил, подхватил бедолагу лохматую двумя руками. Умное Слово ему на плечо забралось и замерло там, шею Мякиша хвостом обвив. Набычилось: сейчас господину в глаз ядом плюнет.
Господин развеселился.
— Любишь слова, я вижу? — спрашивает.
Мякиш плечами пожал кособоко.
— Жалко его, пропадет, — объясняет сбивчиво. Уже и не рад, что связался.
— А сам-то ты кто?
— Мякиш. Я у тетушки Пакли живу. Скоро у сапожника работать буду. Или у булочника.
— Это хорошо, это правильно, — одобрил господин. — А где дом тетушки Пакли?
Мякиш скрывать не стал:
— А вон, пятый по улице.
Все одно в доме тетушки Пакли господину поживиться нечем.
— Значит так, Мякиш: мне с твоей тетушкой потолковать надо. Иди за водой, как шел, а я тебя у тетушки подожду. Может быть, мы с ней столкуемся и без сапожника.
Мякиш глаз прищурил, глянул — у колодца-то пусто, все разошлись. Можно быстро обернуться, и Умное Слово никто не тронет.
— Ладно, — сказал он важно и припустил со всех ног.
* * *
Дома тетушка Пакля сияла, как чайник начищенный.
Даже странно: господин-то так с ведрами, полными букв, и приперся. Мальчишке-посыльному все едино, несет их себе за покупателем. На чисто вымытый пол ношу поставил, а буквы-то улепетывают потихоньку, ведра без крышек. Перевалится какая-нибудь через бортик — и шмяк на пол! На другого тетушка Пакля заорала бы, ногами затопала, чтобы не запакощивал всякой дрянью жилье, а господину с рук сходит.
Когда Мякиш пришел, они уже об оплате сговаривались: сколько тетушка будет получать за труд Мякиша. Сговорились быстро, господин столько денег посулил, сколько булочник подмастерью не платит, не говоря уж о мальчике на побегушках.
— Только эта… — виновато попросила тетушка, на Мякиша искоса взглянув, — пущай школу он не забрасывает. Не тонет в бескультурье-та.
— Госпожа Пакля! — оглушительно захохотал господин. — Я же его не в притон беру! А в такой оплот культуры, что ваша школа зачуханная по сравнению с ним — тьфу, плюнуть и растереть. Не он к ним, а они, учителя его, к нему бегать будут, просить, чтобы поспособствовал. Заискивать начнут, на «вы» называть, уж поверьте мне.
Мякишу не очень-то верилось, но, против воли, сказанное господином понравилось. Оплот культуры — круто. Это, и правда, не булочная.
Тетушка ему враз узелок с собой собрала, провела мокрой расческой по волосам — и за дверь выставила.
Там, на улице, господин дожидался. И посыльный.
Посыльный наглый оказался: ведра ему вручил и учесал, только и видели. А узелок Мякишу в зубах нести?! Пришлось пихать его в ведро поверх буквочек. Они запищали, заскреблись…
Ученое Слово на плече как приклеенное сидит. Только зашипело на тетушку, когда она с расческой сунулась. Тетушка Пакля тогда ему кулак под нос — плюй, мол, интеллигенция, Умное Слово ядом-то и поперхнулось.
Сейчас она, тетушка, на пороге лачужки встала, щеку рукой подперла и пригорюнилась. Мякиш только вздохнул глядя: пообещал на выходных беспременно навещать. Ведра с буквами подхватил и поволок за господином.
И страшно, и радостно.
Шли долго, через центр города, здесь Мякишу и бывать-то не доводилось. Может, и к лучшему: шибко чисто на улице. Никто не плюется, обидно даже. Мякиш шел, шел, не утерпел — и плюнул в клумбу. И сразу на душе легко.
Ученые Слова, правда, гуляют невозбранно. Прилизанные, холеные. А приблудное так и угнездилось на Мякише, нипочем слезать не хочет, к своим не идет. Вот же прилипчивое!
А господин все дальше и дальше ведет. По улицам, по площадям, по набережной.
Вдруг — бац! — и завел на окраину. На окраине — лес стеной. А перед лесом пустырь. Вроде старого заброшенного кладбища.
А посреди пустыря домина не домина, хоромина не хоромина. Внушительное здание, вот и весь сказ. Лишь одна дорожка к нему тянется, остальные тропинки огибают пустырь, будто боятся. Окошки узенькие, высокие, а само камня темного, почти черного.
И господин к нему — по-хозяйски так.
Ключ длинный выудил (и где прятал только?!), в скважину вставил, повернул.
Огромная дверь мягко, без скрипа, распахнулась.
— Заходи, Мякиш! — велел.
А Мякишу неохота в этот оплот культуры голову совать, боязно. И сил уже нет: ведра все руки оттянули, ноги от слабости дрожат.
— Ага! — заметил господин. — Коленки трясутся? Не бойся, скоро тебя отсюда за уши не оттащишь. Тут так интересно — нигде подобного не сыщешь. И что опасаешься — тоже правильно. Опаснее этого места в городе не сыскать.
Ну как после таких слов не войти?! Когда интересно, да опасно — это ж слаще вдвойне. Мякиш шаг, шажок — и в дверь.
А за дверью ничего. Прихожая огромная, навроде школьной, пустая совсем. И еще двери. И лестницы.
Господин за спиной объясняет:
— Здесь осмотреться — и месяца не хватит. Будешь понемногу осваиваться, а начнешь с кухни. Подле нее и каморка для тебя есть. Но для начала пошли с буквами разберемся.
Пересек прихожую, открыл одну из дверей — а там светло. Вышли во внутренний дворик, вот дела. Свой колодец тут, поленница, грядки с укропом и петрушкой, белье на веревке сохнет, бак для стирки валяется. А к стене вольеры приделаны, вроде как для цыплят. Одни побольше, другие поменьше. Сетка мелкая-мелкая, а за сеткой буковки копошатся.
Мякиш пригляделся — а они не вперемешку, разобраны.
Господин объясняет:
— Я сегодня редких букв прикупил оптом, ты их вон туда скидывай, в отстойник. Позже рассортируешь.
Мякиш послушно ведра поставил, крючок с проволочной дверцы скинул, распахнул вольер — и одно ведро туда ка-ак плеснет! Тетушка Пакля так воду грязную на улицу выплескивает после стирки.
Буквы — как брызги! — по вольеру скок-скок-скок. И давай беситься — насиделись в ведре, соскучились. А Мякиш по ним вторым ведром, следующую волну. И дверцу снова на крючок. Пусть обвыкаются!
Сам же узелок под мышку — и за господином на кухню.
Хорошая кухня, замку под стать. А повар всего лишь один, да еще и хромой, колдует над котлом, травки всякие в него сыпет. Пахнет — с ума сойти, до чего же вкусно! Или это на голодный живот так кажется: Мякиш и не понял.
Налили ему миску похлебки, густой, хорошей. Он ее съел в два счета и осоловел. От всего разом, что за день приключилось.
Повар его до каморки довел, на лежанку усадил. Мякиш покивал в знак благодарности, да и в подушку уткнулся, не раздеваясь. Ноги гудят во сне, спина гудит. Ухо греет мохнатое Умное Слово, сторожит его сон.
А под кроватью, где-то там, глубоко, не то стонет кто-то, не то рычит.
* * *
И потянулись трудовые дни Мякиша. Господин ему неделю отсыпаться дозволил, сколько душе угодно, так что вставал Мякиш к обеду.
И обычными делами занимался, как и у тетушки: дрова колол, воду из колодца на кухню таскал, грязное белье в чане, в мыльной воде топтал, чтобы отшоркалось. Пятки стали белые — страсть!
Потихоньку буковки из отстойника разобрал, по вольерам рассадил, как и велено.
Потом хромой повар его к лепке слов приставил, обыкновенных.
А Мякишу это только в радость: налепит их с десяток, они носятся вокруг колодца, играют. Умное Слово на солнышке греется, лапы раскинув — они его кусают, нарываются. Получат по спине мохнатым хвостом, отскочат — и опять резвиться. Придет повар, уведет их куда-то внутрь.
И это только показалось Мякишу сначала-то, что нет в здании никого, кроме господина и повара.
На самом деле народу тут прорва крутится. Просто комнат много и вообще. В обед разные люди в кухню спускаются. Унылые такие, узкогрудые. Шуточек не отпускают, громко не смеются. То есть смеются над чем-то, но тихо. А над чем — Мякишу непонятно. Какие-то они не такие — на дворе у вольеров лучше. Мякиш поэтому обедал позже всех: все равно посуду ему мыть. Это тоже обязанность мальчика на побегушках.
Повару Мякиш приглянулся: и буквы ладно лепит, и с Умным Словом не разлей вода. Обещал, мол, узнает как-нибудь, что за Умное Слово Мякишу досталось. Просто в нем буковки так слепились, шерстью покрылись — и не разобрать. Да еще оно по городу потаскалось, заляпалось с ног до головы.
Господин приходил на кухню — тоже Мякиша хвалил. Стал с собой в город брать, как за буквами в лавку отправлялся, чтоб без посыльного обходиться. По выходным к тетушке отпускал, как и обещал.
Умное Слово приловчилось на Мякише в город ездить: с плеча-то он его спихивал, уж больно туго хвостом шею давило, прямо как удавкой, так оно стало к спине цепляться всеми лапами, а голову Мякишу на плечо класть. Так и идут: Умное Слово по рубахе распластается, только хвост мохнатый позади Мякиша туда-сюда колышется.
Дальше прихожей и кухни Мякиш в здании пока не бывал. А там стены вибрировали: ладонь приложишь к колонне у входа, а она трясется мелкой дрожью: у-у-у-у-у…
Мякиш себе голову не забивал: может, это культура и есть, в чистом виде. Сила! Главное, чтоб не рванула — а так пусть гудит.
* * *
И вот настал день, когда пустили Мякиша за закрытые двери. И на лестницы тоже пустили, которые на верхние этажи вели.
Только он не понял ни шиша.
Сидят там люди — те самые, которые потом на кухню обедать спускаются — и выделывают чего-то. А чего, спрашивается, делают? В одной мастерской решетки какие-то, сбруи, сетки. Словно тут конюшня или псарня. А в другой — Умные Слова составляют, буква к букве, да быстро так! Тых-тых-тых-тых: вот тебе и слепили какую-нибудь «симуляцию». Или «генезис». Или еще чище.
Господин удивлением Мякиша насладился и говорит:
— Это, друг мой Мякиш, только маковка. Богатства-то у нас в подвале спрятаны.
— Это которые гудят? — сообразил Мякиш.
— Они самые. Туда-то мы и пойдем. Ничего не бойся, но и не высовывайся. Прячься за меня, ежели что.
От таких слов Мякишу сразу на двор захотелось, к поленнице и колодцу. За поленницей-то сортир спрятался, уютный такой — в дощатой двери сердечко вырезано.
Господин стек свой, палочку, под мышкой зажал, снял связку ключей с гвоздика, отпер замки на подвальной двери. И стали они спускаться.
А в подвале не то клетки, не то стойла. И копошатся в них твари всякие. Кто кричит, кто урчит, кто завывает, а кто тихо трясется в углу. Добро бы они просто страшные были: так ведь нет, не разобрать вообще какие. Меняются хуже облаков.
Господина заметили — заметались. Кто-то в стену вжался, подальше, кто-то, наоборот, к решетке прилип: рожи неописуемые!
В одном стойле чудо-юдо дыру в сетчатой загородке проковыряло. Господин подошел, а из прорехи когтистая лапа: цоп!
То есть не цоп! — господин-то его стеком по этой лапе: хрясь! Она и убралась обратно.
Мякишу (с непривычки) дурно стало: голова закружилась, живот крутить начало. Он на волю быстренько выбрался. И к колодцу — воды холодной попить
Господин за ним, неторопливо.
Повар кривой увидел, что на Мякише лица нет, выбежал. Что случилось, спрашивает. Господин его послал наверх, сказать, что в пятнадцатом отделе сетка прохудилась, пускай тотчас же заменят.
И сам спрашивает:
— Ну что, Мякиш, не признал, кто это?
Мякиш головой мотает. Поди признай, ага. Тут цирк шапито недавно в город приезжал, с передвижным зверинцем, бородатой женщиной и парадом уродцев — и то таких чудес не казал.
Господин веселится, стеком себя по бокам хлещет.
— Книги это, источник знаний. Неужто не понял, дурачок?
А откуда же Мякишу понять, коли в школе они совсем не такие?!
А господин-то это все прекрасно знает. И Мякишу разъясняет:
— Книги, они такие бестии, опаснее и не сыщешь. Потому и зовут наше заведение бестиарием. По-научному. Мы тут книги чтим.
— А почему они опасные-та? — шмыгает носом Мякиш.
С книгами он раньше не особо сталкивался. У тетушки Пакли их не было, а в школе и не до книг.
— Ты же сам видишь — даже не понять, какие обликом. То такие, то сякие, то этакие. С книгами ведь как выходит? Овечками прикинутся, а сами на человека нападут и в мозг ему просочатся! Особенно на неподготовленного.
Мякиш аж содрогнулся.
Господин покивал и мрачно добавил:
— И что они там в неокрепшем мозгу сделают — кто знает… Потому мы здесь людей и бережем. Изо всех сил!
Мякишу жалко-жалко всех неокрепших мозгами, он и предлагает:
— Так надо по буквам их растащить, чтобы не пакостили!
— Верно ты Мякиш думаешь, — похвалил его господин. — Умница. Да только нельзя. Это же культура и есть, такая вот она в натуральном-то виде. Если книжку окоротить, причесать да разбавить, можно и на людях показывать. Когда она смирная и не брыкается, то много пользы может принести. Мы ей такой окорот и даем. Нигде столько книг не сыщешь, как в нашем подвале. К нам и за книгами, и за цитатами со всего города ходят.
— За чем? — не понял Мякиш.
— Кусочками книжными. Да сам посмотришь, как учителя придут учебник обновлять.
— А может, я лучше здесь? — неохота Мякишу даже приближаться к этим бестиям.
— Ничего, ты справишься, как попривыкнешь, — утешает его господин. — Я, главный укротитель бестиария, в тебя верю.
И ведь прав оказался!
День прошел, другой — научился Мякиш в подвал спускаться.
Потому что помощь постоянно требовалась: решетки в негодность приходили, будто жевал их кто, убираться надо было, проветривать.
А потом доверили Мякишу и главное, для чего господин укротитель его нанимал: кормить книги. Потому что повару тяжело хромать по подвалу, а словоплетов с верхних этажей эти бестии боялись.
Сначала Мякиш вообще не понял, зачем и чем их кормить. Пускай бы так сидели, меньше бы до чужих мозгов охочие были!
Но господин укротитель все объяснил в подробностях: тут ведь такое дело тонкое, просто-таки ювелирное. Книги — они же на словах замешаны, и им буквы требуются. Тем, что толстые — по полведра в кормушку, а тоненьким и ковшика хватит. Это потому что они взаперти сидят — были бы на вольных хлебах, им бы уличных буковок хватало. Как тем коровам, что по городу шатаются: в канаве травки пощипали, на пустырь пошли — клеверу наелись, белье висит на веревочке, сушится — полотенцем закусили. Но нельзя же книги так на улицы выпускать! А с другой стороны, тут же не каторга, а культурное заведение. Оплот. За книгами приходят, к людям их выводят. Книга должна в хорошем состоянии быть. Истощенная, она и ходить-то не сможет, какой интерес с такой общаться.
Но опять же во всем мера нужна: чуть дай им воли, они тебе такое устроят, рад не будешь. И сетки рвут, и решетки ломают, и пол каменный шкарябают, прокопать надеются. Тоже глаз да глаз нужен.
Понемногу Мякиш и сам во всем разобрался. Понял, как порядок в подвале поддерживают.
После завтрака (если дождя не было) повар на дворе постирочный чан ставил. И начинал в него буквы засыпать из разных вольеров. А Мякиш деревянной лопатой в чану возюкал, чтобы буквочки перемешались лучше. Каких букв сегодня больше надобно — господин говорил после утреннего осмотра. Потом Мякиш ведром комбикорм этот черпал — и нес в подвал довольствие.
И повар тоже своим ведром зачерпывал. Потому что к некоторым книгам Мякиша не подпускали, боялись за него. Господин укротитель объяснил, что это для взрослых, сочинения прельстительные и обольстительные. Они там у себя вечно клубились какими-то странными штуками и хихикали зазывно, бестии бесстыжие.
У Мякиша в подчинении книжки были попроще: не особо буйные. И такие, и классики. Такие были поживее, зато классиков в город таскали по поводу и без повода. Поэтому в подвале они по большей части отсыпались.
Как кормили книги буквами — это одно. Но их еще лечить требовалось! Но сначала, наверное, лучше про охранять. На каждом стойле табличка висела красивая. Там название книжки писали, чтоб не перепутать. А путь на волю ей перегораживала рецензия: решетка такая. В решетке дверца была, аннотацией называют.
Мякиш аннотацию отпирал и буквы в кормушку высыпал. А там уж каждая бестия с ними разбиралась, как ее душа пожелает.
Решетки были красивые, витиеватые, с узорами. Произведения искусства просто. Большинство книг эти рецензии страсть как не любило, грызло, кидалось на них, выломать старалось. Особенно буйным приходилось усиленные, двойные и тройные ставить. И менять на свежие постоянно. Так что люди с верхних этажей без дела никогда не сидели.
Но были книги и спокойные, такую из-за рецензии и не видать, не слыхать. Так, повоет иногда — и снова молча лежит, думает.
Иногда и самые шумные вот так у стеночки лягут и ни гугу. Тогда Мякиш господина укротителя звал: хороший отзыв книжке требовался, как леденец дитяте. Отзывы в бестиарий люди приносили. А если хороших слов ни у кого не находилось, и сами делали.
Только штука-то вот в чем была…
Принесут с улицы отзыв, и слов-то в нем немного, и составлен простенько, а бестия сразу оживет, перья распушит и давай по камере ходить, красоваться. На товарок поглядывать хитренько. И ворковать, и курлыкать, и что-то из себя изображать.
А свой отзыв на верхних этажах сделают… И слов вроде побольше налепят, да не простых, сиропно-сахарных, чтобы бедная не хирела: а все одно куксится, капризничает. Не радуется. Хвост подожмет, скукожится и в угол всеми глазами уставится.
Отзыв, к примеру: «Эта работа — настоящий, написанный кровью сердца шедевр в ряду поделок, сляпанных ради барыша» — полежит-полежит у клетки, да слова и разбредутся по своим делам, а то и на буквы рассыплются.
Мякиш заметил: другие книги все равно обижаются, даже если самой бестии такой отзыв не в радость. Тоже дуться начинают. Вообще караул: слова из отзыва под ногами путаются, буквы по стенам блошками скачут, в клетках вой и шипение стоят, не унять.
Поначалу Мякиш расстраивался, чинить такие отзывы пытался. Слова поймает, в угол загонит и переиначит маленько: вдруг переделанное понравится?
«Эта работа — настоящий, сляпанный ради барыша шедевр в ряду поделок, написанных кровью сердца». Красиво. Умное Слово с плеча кивает, поддакивает.
Убедится, что слова хоть чуть-чуть рядом встали. Если разбредаются, букв добавит, ашек, ишек и ошек, чтобы лапками слова держали. Особо вредных слов не держит, пусть ползут. Все одно в подвале сдохнут.
Иногда складно получается: «О! Эта работа и шедевр, и поделка, и барыш! А кровь сердца сляпана настоящая». Вот сам бы читал да радовался.
Что получилось — в клетку закидывает, аннотацию открыв.
Да только тоже ничего хорошего. Бестия еще пуще заходится. У особо нервных пена из пастей прет, хрипеть начинают.
Поглядит-поглядит Мякиш на это безобразие, плюнет и наверх уходит. К солнышку. Ничего. Посидят эти твари в холодном подвале, тишине и темноте, голодные — и без отзывов утихомириваются. Бестии.
* * *
Очень Мякиш господина укротителя зауважал, как около книг потерся: его-то, Мякиша, работа, плюнуть да растереть. Накорми, решетки проверь — и гуляй себе. А господину укротителю их ведь в город приходится выводить да следить, чтоб не покусали кого.
Ежу понятно, что святым здесь не будешь: какую бестию на выход брать, которая лоснится вся, как жеребец вороной, необъезженный, хвостом раздвоенным бьет и зубами-кинжалами клацает, или проверенную, спокойную, зубки у которой от времени стерлись, грива осыпалась?
Любимый зверь господина укротителя был заслуженный классик. Огроменный. С виду грозный — только ветхий уже, подслеповатый и добренький. На него и ошейника-то не требовалось, так, гриву начешут, накинут поводок — «Глубина содержания, широта охвата жизни и художественное мастерство не имеют равных в мире» — и ведут: народ культурно просвещать. С боков поддерживают.
Да только народ этот бескультурный от классики нос воротит, сколько им не тычь разумное и доброе. Новенького требует. Захватывающего. Раньше-то Мякиш и сам бы так думал, а теперь он ученый, знает: не-е, лучше классику. Она проверенная.
Потому что с новеньким начинается потеха.
Свежую бестию так просто на люди не выведешь, готовить надо. Весь бестиарий на ушах стоит.
Мякиш сам видел, как приходил заказчик к господину укротителю, бестию выбирал. Господин укротитель кивал, кланялся, зубы под крутозавитыми усами скалил. А потом, как заказчик на порог, платком лоб вспотевший утер и выругался самыми черными словами.
Бестии этой, про которую разговор вели, в клетке тесно, рецензии так и лопаются. Скалит зубы, тварюга, ничего с ней не делается! Глазюками зыркает и когтями в полу бороздки процарапывает.
Такая не в мозги просочится, такая всем головы отгрызет, до кого дотянется. Или скальпы лапой снимет. Когти — как крючья!
Только и господин укротитель не пальцем делан. Знает ремесло-то.
Вызвал всех и работы задал.
Перво-наперво велел решетки обновить, более строгие поставить, с шипами внутрь. Пусть-ка попробует на прочность! С аннотацией тоже не баловать: уменьшить. Чтобы поверила, что выпускать не собираются.
Кормить запретил: и так сытая, вон как мускулы под кожей играют.
Зато велел три раза в день ей свежие отзывы давать. Да похлестче которые. Ни в коем случае не свои — такие она за версту чует, они ей, как пыль: чихнула — и нету. Самые настоящие. От людей.
Мякиш думал, что с отзывами самое сложное будет: поди набери, чтобы три раза на дню. Думой своей с хромым поваром поделился. Но тот его утешил: отзывов наберут за нечего делать. Эта бестия уже покусала некоторых, они злобятся, строчат. Да и другим рассказывают — те тоже осуждают. Главное — дня три продержаться, не больше. Заказчик ждать не будет: ему же свербит во всех местах, книжка-то новая!
Мякишу интересно было, не описать! Он и в мастерской вертелся, где рецензии ковали, и аннотацию помогал укорачивать: солидно получилось.
Через аннотацию бестия теперь и голову высунуть не смогла бы: «Это захватывающая история о великой войне добрых и злых. Но кто победит?». Мякиш специально проверил: лично его голова застряла. Уши за «кто победит» зацепились, чуть не оторвались. Еле выпутался.
А рецензию просто роскошную отковали, каждое слово лоснится: «Не успели мы опомниться, как в ряду обычных проходных книг обнаружилось нечто, что сумело не дотянуть даже до этих непритязательных вершин. Откопав из закромов своей памяти пару ведер навозных фантазий, доблестный автор слепил очередной шедевр, круто замешанный на конъюнктуре. Шаблон сложно чем-то испортить, но, воистину, нет предела человеческой изобретательности. Хотя завязка ни капли не впечатляет, странный авторский юмор дает право предположить, что дальше нам предложат нечто оригинальное, но не тут-то было. Картонные персонажи демонстрируют нам такие ужимки, что не снились обитателям сумасшедшего дома. Полностью провалена мотивация героев. Невозможно найти хотя бы зачатки какой-нибудь философии. О языке и говорить не приходится, он ужасен. Впрочем, чего ждать от вещи, в спешке сляпанной на заказ. В результате мы имеем дурнопахнущую скороспелую поделку, законное место которой на помойке».
Еле подняли этакую страсть: восемь человек в подвал несли. Приклепали к камере и за следующей подались, второй линией обороны. Она пожиже вышла: «Было бы полбеды, если бы роман честно отрабатывал свое законное тупое мочилово, стараясь достичь успехов хотя бы в этом, и не тужился преподнести нам какие-то смутные откровения, порожденные ущербным гением его создателя. Убери автор натужные умствования — глядишь, и получился бы легкий боевичок, который приятно было бы полистать на досуге. Но вникать в эти косноязычные страсти — увольте, едали мы похлебки и получше».
Мякиш так понял, что ребята выдохлись, они же тоже не железные. В три раза легче получилось, а в чем упрекают, вообще не понял.
Повара опять спросил — тот не стал важничать, объяснил: мол, первая решетка для того и сделана такой неподъемной, чтобы бестии окорот дать. На нее основной удар приходится. А второй решетке и не нужно основательной быть, она спесь с твари сбивает.
Пока решетки ставили — и отзывы подоспели. Всякие — выбирай на вкус. И «Аффтар выпей йаду!», и «Ф топку!», и «Говнокнижка!». Их господин укротитель велел в первый день давать. Они же только с виду мерзкие, бестия к таким привыкла, ее сейчас больше рецензии занимают. Но и отзывы нужны для общего, так сказать, аромату.
А вот как рецензией насладится, тут ее надо уже серьезнее обрабатывать. Такими вот: «Прочел. Не пронра… Скучно», «Пролистал с десяток страниц: достаточно, чтобы понять, насколько протух этот труп», «А о чем книжка-то? Фигня какая-то».
Мякиш их в стойло к бестии засовывал, в дыру пропихивал, а тварь-то уже не бесновалась, лежала в углу, раны зализывала. Паинька паинькой, бантика только не хватает.
Мякиш прямо поражался, как тонко господин укротитель злодейскую натуру этих бестий насквозь видит.
На третий день отзывы пошли другие: «Плоско и банально. Избитый сюжет, затасканные идеи. Жалко потраченного времени», «Неужели никто не видит, что это гадость? Неряшливо и нудно. Читал по диагонали», «М-да… Если теперь книжками называют ЭТО… Полный сумбур, бред неудачника».
Теперь бестия и не огрызалась даже. Сонная стала, вялая.
Господин укротитель руки потер и сказал: «Пора. Вот теперь можно».
Явились в подвал большой кучей. Рецензии расклепали, целиком сняли: через аннотацию бестию все равно бы не вытащили, как того верблюда через иглу.
А на книгу сеть накинули. Тоненькую, но прочную: «В целом интересное, необычное произведение. Свежий взгляд с легкой нотой экзотичности. Новая подача материала. Натянутый нерв сюжета. Тончайшие нюансы восприятия» и т.п.
А господин укротитель (при полном параде и даже в манишке накрахмаленной, на слюнявчик кружевной похожей) не один в подвал пришел. Привел с собой целую свору Умных Слов.
Стек на приступочку положил, перчатки снял и выдрал дверцу-аннотацию из решетки. Голыми руками ее растянул в полосу, а потом согнул в кольцо. И на опутанную бестию ошейником-то надел.
Перчатки натянул, стек приготовил — и повел книгу к читателям. Тихую, смирную, в ошейнике и сетке. А Умные Слова вокруг бестии скачут, стерегут. Только она лапу сквозь сетку выставит, когти выпустит — моська длинная ее за лапу хвать: «Высокодуховное!». Бестия когти-то и втягивает.
Как увел господин укротитель эту заразу — все остальные от радости чуть в пляс не пустились: вот же как вымотала! Мякиша в трактир за пивом послали: отметить.
А тут в подвал из школы за цитатами пожаловали, вынь им да положь. Ну с ними особо не церемонились — подвели к классику, дергайте, мол, чего хотите. Они прямо через решетку перьев-то с него и надрали, чтобы в учебники повклеивать. Один, правда, лапу оторвал, говорит, нужно увеличивать объем материала. А классику мол ничего не сделается, новую отрастит, не впервой.
Мякиш пива принес, как велели, а сам пошел Умное Слово мыть: оно же за ним везде таскалось, еще грязнее стало, будто швабра.
Набрал воды теплой (хромой повар на плите кастрюлю всегда держал), в таз его посадил и давай тереть. Потом в полотенце завернул, побаюкал маленько да и пустил по кухне бегать, отряхиваться. Слово туда-сюда носится, брызги — веером. Радуется, что чистое, пушистое. Мякиш расческу взял, давай его по слогам расчесывать. Не поленился, от макушки до хвоста обработал. Делать-то все одно нечего: словоплеты прямо в подвале пьют, вот и до песен добрались.
А Мякиш Слово-то прочел! Сам! Буква за буквой, слог за слогом -разобрался наконец: «радикализм» это. И такое его счастье охватило, такое удовольствие — век бы наслаждался.
Еще бы понять, ради кого этот «кализм», да не успел: господин укротитель вернулся, чернее тучи: манишка набекрень, морда располосована, хрипящую книгу волочит, цепь на кулак намотал. Шавки его позади бегут, хвосты поджали. Бестия-то хитрее оказалась, чем думали, сцепились они все-таки на людях. Сеть она порвала, тонка оказалась, а «Высокодуховное!» так лягнула, что отлетела моська пушинкой и закрутилась юлой, подбитую лапу оплакивая. Надо было не три дня, а месяц ее укрощать, тогда бы толк был.
Запихнули тварюгу в стойло, опять рецензией запечатали. Дыру, где аннотация была, просто второй рецензией закрыли, вверх ногами ее перевернув. Господин укротитель манишкой лицо вытер и Мякиша обратно в трактир послал: за водкой.
И все они с горя напились.
* * *
Почти год прошел, Мякиш в бестиарии пообвыкся. Книг бояться перестал, уже не страшили ни хвосты, ни гривы, ни головы о нескольких языках.
Присматривался к ним он с интересом, да только через рецензии ничего разобрать толком не мог.
Окреп Мякиш от таскания ведер, уже не так уставал, без задних ног на кровать не брыкался. Умных Слов нахватался — сам теперь мог клепать, не хуже прочих. Платили за это, между прочим, неплохо, тетушка Пакля очень радовалась.
Но стал он по ночам просыпаться. Помимо воли стал.
Проснется и слушает, как плачут книги в подвале. Жалобно, взахлеб. Рад бы уснуть, а не может. И вертится, и воду пьет — ну никак!
Один раз не вытерпел, ноги в тапки сунул и вниз пошел. Хотел отзывов немного дать — припас под кроватью. Такие, где люди пишут «хорошая книжка, спасибо». Чтобы не скулили, как щенята без мамки.
Да на господина укротителя чуть не наткнулся, от страха все отзывы рассыпал, а сам еле спрятался за дверью, в щелку подсматривает. Тот, оказывается, ночным промыслом занимается, продает книжки какому-то скользкому типу. Те самые, которые для взрослых и к которым Мякиша не подпускают. Им и сети не требовались — они не кусались практически, вихлялись только смешно.
Одну книжку, видать, этот тип решил не брать, так она на морде бабье лицо слепила, губки бантиком и спрашивает басом задушевно: «Мужчина, не хотите ли интеллектуально развлечься?». И ресницами накрашенными — хлоп-хлоп!
Мякиш прыснул в кулак — ну и оплот культуры — и в свою конуру, пока не поймали.
А сердце-то все равно гложет… Луна в окошко глядит с интересом — хоть самому вой. «Радикализм» за ухом чешет, купать его, видно, снова надо…
Лежит Мякиш в кровати без сна, в потолок глядит. Слушает.
Вот ушел ночной гость. Вот господин укротитель к себе поднялся. Сейчас рюмочку дернет — и на боковую.
Ночь идет, тишина кругом, спят все в бестиарии. Кроме бестий. И знает Мякиш, понял уже: тюрьма это, злое место.
Встал Мякиш, оделся, Умное Слово на плечо посадил — и в подвал. Раскрыл подвальные двери пошире, да и пошел по рядам, аннотации распахивая. Будь что будет. Сапожнику мальчики на побегушках всегда нужны, а он не тюремщик. И точка. Вот такой вот радикализм.
Не поверили сначала бестии, подвох почуяли. Потом самая смелая нос из решетки высунула, свежий воздух понюхала — и скачками на волю. Тут уж они все потянулись, только их и видели. Кто ушел, кто уполз, а кто и улетел с песней.
Мякиш посмотрел на дело рук своих, да и пошел вслед за всеми наружу. Как-то пусто у него в животе стало, слабость накатила: в душе решимость была крепкая, а вот тело забоялось сделанного. А чего боятся: сделано и сделано. И пошел Мякиш по тропе через лес, прочь от бестиария. В соседний город решил уйти. Навсегда.
Шел, шел, да и сел под деревом передохнуть. Когда ветром с него подвальную пыль сдуло — легче стало. И страх испарился.
Сидит Мякиш, Умное Слово на коленях баюкает, небо над ним ночное, деревья как колонны. А из-за деревьев бестии выходят, к нему тянутся. На воле-то они не страхолюдины, а вовсе даже красавицы. Никуда не проса
Читать дальше →